Содержание

02. О феномене бесполезных работ / Бесполезная работа / Свой путь

 

 

В 1930 году Джон Мейнард Кейнс предсказал, что к концу столетия технологии будут достаточно развиты для того, чтобы в таких странах как Великобритания или США рабочая неделя могла быть сокращена до 15 часов. Нет никаких сомнений в том, что он был прав. С технической точки зрения такая возможность действительно есть, но она не была реализована. Напротив, технологии были использованы для того, чтобы все мы стали работать больше. Для этого создаваемые рабочие места фактически должны быть бессмысленными. Масса людей в Европе и Северной Америке тратят все свое рабочее время на выполнение заданий, в необходимость которых не верят сами. Моральный и интеллектуальный ущерб, порождаемый этой ситуацией хорошо известен — это шрам на душе нашего общества, и в настоящее время эта тема практически не обсуждается.

Почему же обещанная Кейнсом утопия, так страстно желанная в 60-х, никогда не была реализована? Стандартный ответ на этот вопрос сегодня гласит, что Кейнс не учёл растущее значение консьюмеризма, а выбирая между уменьшением рабочего времени и б

ольшим количеством игрушек и удовольствий, мы коллективно предпочли последнее. Но поразмыслив всего минуту, можно сказать, что эта милая нравоучительная сказка не является правдивой. Да, начиная с 20-х годов, мы были свидетелями создания бесконечного разнообразия работ и отраслей промышленности, но лишь немногие из них имели отношение к производству и распространению суши, айфонов и модных кроссовок.

В чем же именно заключалась деятельность на новых рабочих местах? Предельно ясный ответ даёт недавний отчет, сравнивающий структуру занятости в США в период между 1910 и 2000 годом (подчеркну, что в Великобритании ситуация аналогична). В течение всего прошлого века численность работников, занятых в промышленности, сельском и коммунальном хозяйстве резко снижалась. Одновременно, число «менеджеров, клерков, специалистов и работников сферы продаж и услуг» утроилось, с «одной до трех четвертей от общего числа занятых». Другими словами, рабочие места в производстве, как и было предсказано, были автоматизированы и сокращены (даже с учетом промышленных работников во всем мире, включая потогонные производства в Индии и Китае, процент занятых в этой сфере не сопоставим с тем, каким он был раньше).

Но вместо уменьшения времени работы и освобождения населения Земли для занятий своими собственными проектами, увлечениями, мечтами и идеями, мы стали свидетелями вздутия не столько сферы «услуг», сколько административного сектора, создания сферы финансовых услуг и телемаркетинга, беспрецедентного расширения секторов корпоративного права, управления образованием и здравоохранением, человеческими ресурсами и публичными отношениями. Причем численность занятых в них даже не учитывает всех тех людей, чья занятость связана с осуществлением безопасности, административной и технической поддержкой этих отраслей и, если уж на то пошло, дополнительных сфер деятельности (например, круглосуточной доставки пиццы или мойки собак), которые существуют только потому, что все остальные люди тратят большую часть своего времени на другую работу.

 

Это именно то, что я называю бесполезной работой.

Как будто бы кто-то специально создает все эти бессмысленные специальности, только для того, чтобы занять нас работой. И именно здесь и скрывается тайна. Для капитализма это как раз то, что не должно происходить. Конечно же в старых, неэффективных социалистических странах, таких как СССР, где занятость одновременно считалась и правом, и священным долгом, система создавала ровно столько рабочих мест, сколько  было необходимо (именно поэтому в советских универсамах три продавца продавали один кусок мяса). Но ведь предполагается что, конкуренция и свободный рынок должны решать именно такие проблемы. Согласно экономической теории, фирма, стремящаяся к максимизации прибыли, никогда не должна тратить деньги на работников, нанимать которых нет необходимости. Однако это каким-то образом происходит.

Когда корпорации занимаются  бессмысленными сокращениями, страдают те люди, которые действительно что-то делают, меняют, чем-то управляют. Путем каких-то особых манипуляций, которые никто толком не может объяснить, число получающих зарплату бумагоперебирателей каким-то образом расширяется, и все больше и больше людей, почти как в  Советском Союзе, обнаруживают,  что работают 40 или 50 часов в неделю, из которых эффективными являются 15, как и предсказывал Кейнс, так как все остальное время они заняты организацией или посещением мотивирующих семинаров, редактированием своих страничек на facebook или скачиванием сериалов.

И ответ явно не является экономическим: он лежит в области морали и политики. Правящий класс уже давно уяснил, что счастливый и продуктивный народ со свободным временем смертельно опасен (вспомните о том, что было, когда все это только начало появляться в 60-е). С другой стороны, чувство, что  работа сама по себе обладает моральной ценностью, и что тот, кто не желает тратить большую часть своего времени на ту или иную работу, ничего не заслуживает, невероятно убедительно для них.

Однажды, во время наблюдений кажущегося бесконечным роста числа административных должностей в британских научных учреждениях, мне в голову пришла идея того как мог бы выглядеть ад.  Ад это группа людей, которые тратят массу времени на работу, которая им не нравится и не особенно получается. Допустим, их наняли как замечательных столяров, но они обнаруживают, что большую часть времени они должны жарить рыбу. Да и труд их не особо востребован — фактически нужно пожарить весьма небольшое количество рыбы. И они все оказываются настолько одержимы негодованием по поводу того, что их коллеги тратят больше времени на изготовление мебели, чем на свою часть работы по обжарке, что вскоре всё становится завалено штабелями бесполезной плохо приготовленной рыбы, и это то, чем кто-то на самом деле занят.

Мне кажется это достаточно точное описание смещения морали в нашей экономике.

Я понимаю, что подобные аргументы подвергнутся немедленным возражениям: «Кто ты такой, чтобы решать какие профессии по-настоящему «необходимы»? В чем заключается необходимость? Ты профессор антропологии, какая от тебя польза? (И действительно, множество читателей желтой прессы несомненно отнесут мою работу к числу бесполезных общественных расходов). С другой стороны, все это действительно так. Не существует объективной возможности измерить ценность работы для общества.

Я не предлагаю переубеждать тех, кто считает, что своим трудом делает мир лучше. Как насчет людей, которые сами убеждены в том, что их работа бессмысленна? Не так давно я встречался со школьным другом, которого не видел с 12 лет. Я был невероятно удивлен тем, что с того времени, он сперва стал поэтом, а потом певцом в инди-рок группе. Я слышал его песни по радио и даже не догадывался, что их поет знакомый мне человек. Он очевидно был талантливым и оригинальным, а его труд безусловно освещал и улучшал жизни людей по всему миру. Несмотря на это, после двух неудачных альбомов, он лишился контракта, увяз в долгах и заботах с новорожденной дочерью, и закончил, выражаясь его же словами: «избрав основную дорогу столь многих бесцельных парней: школу права». Теперь он юридический консультант в известной нью-йоркской компании. Он первым признал, что его работа абсолютно бессмысленна, не приносит никакой пользы миру, и по его собственному мнению, не должна существовать.

Вопросов возникает немало, начиная с «почему наше общество формирует столь малые запросы на талантливых поэтов и музыкантов и фактически бесконечные потребности в специалистах по корпоративному праву»? (Ответ: когда 1% населения Земли контролирует большую часть всех производимых благ, то что мы называем «рынком» отображает именно их представление о том, что полезно и важно, а не чье-либо ещё). Более того, это показывает, что большинство людей этих профессий осознают своё положение. Я даже не уверен встречал ли я когда-нибудь в своей жизни юриста, который не считал свою работу бесполезной, точно такая же ситуация характерна почти для всех новых отраслей о которых упоминалось выше. Попробуйте поговорить с кем-нибудь из этого класса специалистов на твердом окладе где-нибудь на вечеринке и упомяните о том, что вы занимаетесь чем-либо интересным (антропологией, например), и вы увидите стремление полностью избежать какое-либо обсуждение их сферы деятельности. Пропустите с ними пару стаканов, и они предадутся рассуждениям о том насколько глупа и бессмысленна их работа.

Такие психологические травмы хорошо известны. Как можно говорить о гордости за свой труд, когда в глубине души ты чувствуешь, что твоя работа не нужна? Как могут не возникать чувства негодования и скрытой злости? Злой рок нашего общества заключается в том, что его правители нашли способ перевести нашу ярость именно на тех, кто занят по-настоящему полезной работой, как в случае с обжарщиками рыбы. Как будто  в нашем обществе действует глобальный закон: чем более явно выражена польза от работы какого-либо человека для других людей, тем меньше ему за это платят. Позволю повториться, трудно оценить объективный масштаб проблемы, но есть смысл поставить вопрос: «что произойдет если весь этот класс просто исчезнет»? Вы можете говорить что угодно о медсестрах, мусорщиках или механиках, но очевидно, что если они растворятся как дымка в воздухе, результаты проявятся немедленно и будут катастрофичными. Мир без учителей или докеров скорее всего окажется в беде, а без писателей-фантастов или ска-музыкантов возможно будет менее приятным. Совершенно не ясно как пострадает человечество если исчезнут все председатели правления, пиарщики, лоббисты, специалисты по страховым расчетам и телефонным продажам, судебные приставы или юрисконсульты (список можно существенно увеличить). Если не рассматривать небольшое количества высококлассных специалистов (например, докторов), этот закон работает удивительно хорошо.

Более того, как будто бы в воздухе витает ощущение, что так и должно быть. В этом один из секретов силы правого популизма. Обратите внимание на то, как газеты разжигают недовольство работниками лондонского метро во время их забастовки из-за условий найма: сам факт того, что работники метро смогли парализовать Лондон показывает, что их работа действительно необходима, но кажется именно это и раздражает людей. В США это стало ещё более очевидно, когда республиканцы добились заметного успеха в разжигании злости по отношению к школьным учителям и рабочим автопрома (заметьте, но не к администраторам системы среднего образования и не к менеджерам автомобильной промышленности, в действительности являющихся причиной проблемы) за их якобы раздутые заработные платы и социальные льготы. Как если бы они говорили: «Но вы ведь учите детей! Производите машины! У вас есть настоящая работа! И помимо всего этого вам хватает наглости требовать такого же уровня пенсий и медицинского обслуживания как у среднего класса?»

Если бы кто-то специально проектировал рабочий режим идеально подходящий для поддержания власти финансового капитала, трудно представить себе, что он мог бы сделать его лучше. Фактически, работники производительных сфер подвергаются безжалостному давлению и эксплуатации. Их остатки расположены между затерроризированной, всеми осуждаемой стратой безработных и значительно большей стратой тех, кто в сущности получает свою зарплату за ничегонеделанье на должностях, созданных таким образом, чтобы занимающие их солидаризировались с перспективами и чувствами правящего класса (менеджеров, администраторов и т.д.) и в частности с его финансовыми аватарами, но одновременно с этим испытывали еле сдерживаемую ярость в отношении тех, чья работа обладает ясной и безусловной общественной значимостью. Ясно, что эта система никогда не была сознательно и разумно разработана. И что возникла она благодаря столетию проб и ошибок. И это единственное объяснение тому, что несмотря на наши технологические возможности, мы все ещё не работаем по 3-4 часа в день.

 

Автор: Давид Грэбер — профессор антропологии Лондонской школы экономики и политических наук.

Источник: http://translatedby.com/you/on-the-phenomenon-of-bullshit-jobs-david-graeber/into-ru/

 

Что не так с работой и образованием и к чему нам стремиться

Бесполезная работа

Помните предсказание экономиста Джона Мейнарда Кейнса о том, что мы будем работать всего 15 часов в неделю уже в 2030 году? Что уровень нашего процветания превзойдёт все ожидания и мы обменяем внушительную долю нашего богатства на свободное время? В действительности случилось по-другому. Наш достаток существенно вырос, но свободного времени у нас вовсе не море. Совсем наоборот. Мы работаем как никогда много. […]

Но есть ещё один фрагмент пазла, который никак не встаёт на место. Большинство людей не участвуют в производстве разноцветных чехлов для iPhone, экзотических шампуней с растительными экстрактами или кофе со льдом и толчёным печеньем. Наше пристрастие к потреблению удовлетворяется по большей части роботами и полностью зависимыми от зарплаты рабочими третьего мира. И, хотя производительность в сельском хозяйстве и обрабатывающей промышленности в последние десятилетия бурно росла, занятость в этих отраслях упала. Так правда ли то, что наша перегруженность работой обусловлена стремлением к бесконтрольному потреблению?

Из анализа Грэбера следует, что бесчисленное количество людей проводят всю свою трудовую жизнь, выполняя бессмысленную, на их взгляд, работу в качестве специалиста по обзвону клиентов, директора по персоналу, специалиста по раскрутке в социальных сетях, пиарщика или же одного из администраторов в больницах, университетах и правительственных учреждениях. Именно такую работу Грэбер называет бесполезной.

Даже люди, её выполняющие, признают, что эта деятельность по сути излишня.

Первая статья, которую я написал о данном явлении, вызвала поток признаний. «Лично я предпочёл бы делать что-нибудь по-настоящему полезное, — ответил один биржевой маклер, — но я не могу смириться со снижением дохода». Он также рассказал о своём «потрясающе талантливом бывшем однокласснике с кандидатской степенью по физике», разрабатывающем технологии по диагностике рака и «зарабатывающем настолько меньше меня, что это подавляет». Конечно же, то, что ваша работа служит важным интересам общества и требует немало таланта, ума и настойчивости, ещё не гарантирует, что вы будете купаться в деньгах.

И наоборот. Разве является совпадением то, что распространение высокооплачиваемой бесполезной работы совпало с бумом высшего образования и развитием экономики знаний? Помните, зарабатывать деньги, ничего не создавая, непросто. Для начала вам придётся освоить весьма высокопарный, но бессмысленный жаргон (совершенно необходимый при посещении стратегических межотраслевых симпозиумов для обсуждения мер по усилению благотворного эффекта кооперации в интернет-сообществе). Убирать мусор может каждый; карьера в банковской сфере доступна немногим избранным.

В мире, который становится всё богаче и где коровы дают всё больше молока, а роботы производят всё больше продукции, есть и больше места для друзей, семьи, общественной работы, науки, искусства, спорта и прочих вещей, делающих жизнь достойной. Но ещё в нём появляется больше места для всякого вздора.

Покуда мы одержимы работой, работой и ещё раз работой (даже при дальнейшей автоматизации полезной деятельности и передаче её на внешний подряд), количество излишних рабочих мест будет только расти. Совсем как число менеджеров в развитых странах, выросшее за последние 30 лет и не сделавшее нас ни на цент богаче. Напротив, исследования показывают, что страны с большей численностью менеджеров на деле менее производительны и инновационны. Половина из 12 000 профессионалов, опрошенных Harvard Business Review, заявила, что их работа «бессмысленна и незначима», и столько же респондентов сообщили, что не чувствуют связи с миссией своей компании. Другой недавний опрос показал: целых 37% британских работников считают, что занимаются бесполезной работой.

И совсем не все новые рабочие места в секторе услуг бессмысленны — вовсе нет. Взгляните на здравоохранение, образование, пожарные службы и полицию, и вы обнаружите массу людей, которые каждый вечер идут домой, зная, несмотря на свои скромные заработки, что они сделали мир лучше. «Как будто им сказали: „У вас есть настоящая работа! И помимо всего этого вам хватает наглости требовать такого же уровня пенсий и медицинского обслуживания, как у среднего класса?“» — пишет Грэбер.

Можно и по-другому

Всё это особенно шокирует потому, что происходит в рамках капиталистической системы, основанной на таких капиталистических ценностях, как эффективность и производительность. Политики без устали подчёркивают необходимость сокращения государственного аппарата, но при этом по большей части молчат о том, что бесполезные рабочие места продолжают множиться. В результате правительство, с одной стороны, урезает количество полезных рабочих мест в сферах, связанных со здравоохранением, образованием и инфраструктурой (что приводит к безработице), а с другой — вкладывает миллионы в индустрию безработицы — обучение и наблюдение, которые уже давным-давно не рассматриваются как эффективные инструменты.

Современному рынку одинаково безразличны и полезность, и качество, и инновации. Единственное, что для него важно, — прибыль. Иногда это приводит к восхитительным прорывам, иногда не приводит. Создание одного бесполезного рабочего места за другим, будь то работа для телемаркетолога или налогового консультанта, имеет прочное обоснование: можно сколотить состояние, не произведя вообще ничего.

В такой ситуации неравенство только усугубляет проблему. Чем больше богатства сосредоточено наверху, тем выше спрос на корпоративных юристов, лоббистов и специалистов по высокочастотной торговле. В конце концов, спрос существует не в вакууме: он формируется в результате постоянных переговоров, определяется законами и институтами страны и, конечно, людьми, управляющими финансовыми ресурсами.

Возможно, этим также объясняется то, почему инновации последних 30 лет — времени растущего неравенства — не вполне соответствуют нашим ожиданиям.

«Мы хотели летающих автомобилей, а вместо них получили 140 символов», — шутит Питер Тиль, описавший себя как интеллектуала из Кремниевой долины. Если послевоенная эпоха дала нам такие замечательные изобретения, как стиральная машина, холодильник, космический челнок и оральные контрацептивы, то в последнее время мы имеем улучшенную версию того же телефона, что мы купили пару лет назад.

На самом деле всё выгоднее становится не внедрять инновации. Только представьте себе, сколько открытий не было сделано из-за того, что тысячи ярких умов растратили себя на выдумывание сверхсложных финансовых продуктов, в итоге принёсших только разрушение. Или провели лучшие годы своей жизни, копируя существующие фармацевтические препараты так, чтобы их отличие от оригинала оказалось незначительным, но всё же достаточным для того, чтобы мозговитый юрист мог написать заявку на выдачу патента, после чего ваш замечательный отдел по связям с общественностью запустит совершенно новую кампанию по продвижению не столь уж и нового лекарства.

Вообразите себе, что все эти таланты были вложены не в перераспределение благ, а в их создание. Кто знает, может быть, у нас уже появились бы реактивные ранцы, подводные города и лекарство от рака. […]

Специалисты по тенденциям

Если есть на свете место, с которого следует начинать поиски лучшего мира, то это — классная комната.

Хотя образование, возможно, и способствовало появлению бесполезных работ, оно было также источником нового и осязаемого процветания. Если мы составим список десятка самых влиятельных профессий, педагогическая деятельность окажется среди лидеров. Не потому, что учителю достаются награды вроде денег, власти или положения, а потому, что учитель во многом определяет нечто более важное — направление человеческой истории.

Может быть, это звучит пафосно, но возьмём заурядного учителя младших классов, у которого каждый год новый класс — 25 детей. Значит, за 40 лет преподавания он повлияет на жизнь тысячи детей! Более того, учитель воздействует на личность учеников в их наиболее податливом возрасте. Они же, в конце концов, дети. Педагог не только готовит их к будущему — он ещё и напрямую формирует это будущее.

Поэтому наши усилия в классной комнате принесут дивиденды для всего общества. Но там почти ничего не происходит.

Все значимые дискуссии, связанные с проблемами образования, касаются его формальных аспектов. Способов преподавания. Дидактики. Образование последовательно представляется как помощь в адаптации — смазка, позволяющая с меньшими усилиями скользить по жизни. В ходе телефонной конференции, посвящённой вопросам образования, бесконечный парад специалистов по тенденциям предрекает будущее и то, какие навыки окажутся существенными в XXI веке: основные слова — «креативность», «адаптируемость», «гибкость».

В фокусе внимания неизменно компетенции, а не ценности. Дидактика, а не идеалы. «Способность решать задачи», а не проблемы, требующие решения. Неизменно всё крутится вокруг одного вопроса: какие знания и навыки нужны сегодняшним учащимся для того, чтобы преуспеть на рынке труда завтра — в 2030 году? И это совершенно неправильный вопрос.

В 2030-м высоким спросом будут пользоваться смекалистые бухгалтеры без проблем с совестью. Если сохранятся нынешние тенденции, страны вроде Люксембурга, Нидерландов и Швейцарии станут ещё более крупными налоговыми гаванями, где транснациональные корпорации смогут эффективнее уклоняться от уплаты налогов, оставляя развивающиеся страны в ещё более невыгодном положении. Если цель образования — принимать эти тенденции как они есть, вместо того чтобы переломить их, то ключевым навыком XXI века обречён быть эгоизм. Не потому, что этого требуют законы рынка и технологий, но лишь по той причине, что, очевидно, именно так мы предпочитаем зарабатывать деньги.

Нам следует задать себе совершенно другой вопрос: какими знаниями и навыками наши дети должны обладать в 2030 году?

Тогда вместо предвосхищения и приспособления мы поставим во главу угла управление и создание. Вместо того чтобы размышлять о том, что нам нужно, чтобы зарабатывать на жизнь той или иной бесполезной деятельностью, мы можем задуматься над тем, как мы хотим зарабатывать. Ни один специалист по тенденциям не сможет ответить на этот вопрос. И как бы он смог это сделать? Он просто следит за тенденциями, но не создаёт их. Сделать это — наша задача.

Для ответа нам необходимо исследовать себя и свои личные идеалы. Чего мы хотим? Больше времени на друзей, например, или на семью? На волонтёрство? Искусство? Спорт? Будущее образование должно будет готовить нас не только для рынка труда, но и для жизни. Мы хотим обуздать финансовый сектор? Тогда, наверное, нам следует поучить подающих надежды экономистов философии и морали. Мы хотим большей солидарности между расами, полами и социальными группами? Введём предмет обществознания.

Если мы перестроим образование на основе наших новых идей, рынок труда радостно последует за ними. Представим себе, что мы увеличили долю искусств, истории и философии в школьной программе. Можно биться об заклад, что возрастёт спрос на художников, историков и философов. Это подобно тому, как Джон Мейнард Кейнс представлял себе 2030 год в 1930-м. Возросшее процветание и усилившаяся роботизация наконец-то позволят нам «ценить цель выше средств и предпочитать благо пользе».

Смысл более короткой рабочей недели не в том, чтобы мы могли сидеть и ничего не делать, а в том, чтобы мы могли проводить больше времени за теми делами, которые для нас подлинно важны.

В конце концов, именно общество — а не рынок и не технологии — решает, что действительно ценно. Если мы хотим, чтобы в этом веке все мы стали богаче, нам необходимо освободиться от догмы, будто любая работа имеет смысл. И раз уж мы об этом заговорили, давайте избавимся и от того заблуждения, что высокий заработок автоматически отражает нашу ценность для общества.

Тогда мы, возможно, осознаем, что с точки зрения создания ценностей банкиром быть не стоит.

Ценность работы для общества не всегда равна её востребованности: Рутгер Брегман, «Утопия для реалистов»

Нидерландского писателя и философа Рутгера Брегмана называют одним из виднейших молодых мыслителей Европы. В «Утопии для реалистов» он знакомит читателей с идеями всеобщего базового дохода и пятнадцатичасовой рабочей недели. А также приводит доказательства их возможности и необходимости, предлагая новый взгляд на устройство общества.

Купить

Лайфхакер может получать комиссию от покупки товара, представленного в публикации.

Читайте также 🧐

Исследования: Кто занимается бесполезной работой?

Служба исследований HeadHunter провела опрос и выяснила, что каждый третий работник вынужден выполнять бесполезные обязанности. Большинство признаются, что никому не нужная работа преследует их ежедневно: так, по словам половины из них, на бестолковые задачи уходит от 40 минут до 2 часов в день! Причем наибольшим количеством бесполезных дел могут «похвастаться» чиновники!

75% респондентов, занимающихся бесполезной работой, указали, что сообщали руководству о своей «проблеме», однако большинству это не помогло, т.к. начальство посчитало, что, несмотря на кажущуюся бессмысленность, решать такие задачи все-таки нужно (52%). Каждого пятого не восприняли всерьез (21%) и 15% убедили в том, что они не правы!

Опрос проводился Службой исследований HeadHunter 21-28 января 2013 г. среди 4315 работников.


Каждый третий работник признается, что выполняет бесполезные обязанности.

Чаще всего бессмысленные занятия на рабочем месте «светят» линейным менеджерам и менеджерам среднего звена.

Чем больше численность компании, тем больше шанс, что ее сотрудникам придется выполнять бесполезную работу.

Еще одна закономерность: больше опыта — больше бесполезных обязанностей!

Наибольшим количеством бесполезных обязанностей могут «похвастаться» чиновники.

Что конкретно в Вашей работе является бесполезным? (примеры)
«Отчеты, которые никто никогда не прочитает»
«Долгое обсуждение и планирование того, что потом все равно не вступает в силу»
«Выполнение операций за кого-то на ПК, потому что этот «кто-то» ничего не умеет, но зато уважаемый человек»
«Поручения руководителя из серии «срочно надо», про которые он забывает через 10 минут, и они оказываются «уже» не нужны»
«Подписание множества бумажек у множества людей, которые даже не понимают, зачем это делают, но так положено по регламенту!»
«Несогласованные совещания на тему «Как дела?»
«Большой объем отчетности, из-за которой много времени приходится заниматься писаниной»
«Детальное, поминутное описывание своей работы»

Примерно половина опрошенных указала, что бесполезные обязанности занимают от 40 минут до 2 часов в день!

Три из четырех опрошенных работников, которым приходится выполнять бесполезные обязанности, указали, что начальство в курсе этой проблемы.

Большинство работников считают, что руководство их просто не поймет, если вдруг они решатся рассказать о своей проблеме. По их мнению, начальник видит их обязанности важными и нужными; 27% предполагают, что он и так обо всем знает, а 21% боятся его разгневать. 18% опрошенных полагают, что их начальник слишком глуп, поэтому просто ничего не поймет.

Только 1% всех опрошенных работников был освобожден от выполнения бесполезных обязанностей после того, как руководство было поставлено в известность. Большинство же столкнулись с тем, что начальство признавало бессмысленность их труда, но все равно считало его обязательным. 21% указали, что их слова не были восприняты всерьез.
Значения на графиках для альтернативных вопросов могут незначительно отличаться от целого (100%) в связи с округлением.

Результаты предыдущих исследований

ТОП-10 самых бесполезных профессий в мире

Экономист

Вся экономическая наука построена на анализе огромного количества факторов, большинство из которых детерминировано непредсказуемым поведением человеческих особей. Поэтому точно спрогнозировать экономическую ситуацию даже на день вперед не может ни один экономист. Перефразируя Черчиля, можно сказать, что основная задача экономиста — предсказать что–либо, а потом объяснить, почему так не произошло. Все случаи, где экономист действительно может что–то посчитать, сводятся к чистой арифметике, доступной любому мало–мальски толковому человеку.
Таким образом, мы имеем прослойку людей, которые зарабатывают деньги тем, что могут с умным видом пиздеть об очевидных вариантах развития событий. При этом они ничего не производят и реально ничего производить не помогают. Угадал котировки на следующий день — умница. Не угадал — не так факторы сложились, ну ничего, в другой раз угадаешь. Угадал три раза подряд — классный экономист!
Поэтому всех экономистов желательно вывести во двор и расстрелять еще до обеда.

 

Юрист

Человек, который 5 лет изучал хуйню, когда достаточно было полугода для уяснения основных принципов права и основ национальной правовой системы. Юрист в жизни либо визирует типовые бумажки (в этом случае достаточно посадить обезьянку, сверяющую реквизиты), либо постоянно сталкивается с новой задачей, для решения которой нужно просто внимательно и вдумчиво изучить законодаетльство, выстроить систему актов, регулирующих конкретные отношения, и принять решение. Справится с задачей любой толковый сотрудник Вашей компании после упомянутых выше полугодовых курсов и имеющий базу правовых актов.
Содержать существующую толпу юристов для общества, на мой взгляд, нецелесообразно.
Пердлагаю законников хуевых не расстреливать, а просто разогнать, предоставив им высокооплачиваемую работу в сферах, приносящих обществу и конкретной организации осязаемую пользу.

 

 

Адвокат

Адвокат это, прежде всего, профессия–паразит кормящаяся за счёт недостатков нашего общества. По своей сути адвокаты нужны тогда когда два человека не могут договориться между собой, то бишь адвокаты жиреют на конфликтах. Здесь коренится противоречие интересов адвоката и его клиента: клиент заинтересован в разрешении конфликта, адвокат — в его продолжении, так как оплата обычно почасовая. И, естественно, в интересах адвоката то, чтобы конфликты были всегда и их было много. То есть, сознательно или несознательно адвокаты могут способствовать возникновению конфликтов, да ещё и будут мешать тем, кто пытается избавить от них общество.

 

 

Фотомодель

Бабенка (пидорок), получающие деньги, заработанные тяжким трудом других, за то, что они фоткаются. С учетом того, что большинство итоговых работ потом ретушируется, подкрашивается, ковры и прыщи убираются, модели нахуй не нужны. Берешь любую телку с улицы, просишь вести себя естественно и улыбаться, фоткаешь и под сраку ногой. А им за это тонны денег дают. Вот так устроились эти язвы на теле общества — фотомодели.
Про искусство вести себя естественно и «работать на камеру» — откровенный, по–моему, пиздежь. Дай любой красавице 50–100 граммов водки — сыграет так, что этим мокрощелкам и не снилось!

 

 

Фотограф 

Тонкий человек с богатым внутренним миром, который видит все краски этого прекрасного мира, способный сделать превосходную композицию даже из куска… какашки.

На деле же — любой нищеброд, который пол года копил на простенькую зеркалочку и научившийся налаживать винтажный фильтр на фото.

 

 

Сисадмин

Перекрывает вконтакт и ЖЖ, ставит постоянно какие–то сраные обновления из–за которых всё тормозит, антивирусы из–за которых всё тормозит, требует зачем–то длинные пароли которые регулярно ещё менять надо. Постоянно из–за него что–то ломается. Вечно нет на месте, морщится когда спрашивают как в ворде сделать красивую табличку и когда просят разлочить айфон. Пьёт на рабочем месте, требует покупать ему дорогие игрушки и сам получает больше кадровички!
Если его уволить проблемы с компьютерами тут же прекратятся.

 

 

Программист

Целыми днями нихера не делает, потому что у него что–то там компилируется, тестируется, пакуется и так далее. Для оправдания своей бесполезности иногда «на публику» начинает нажимать на кнопки и писать какие–то бессмысленные тексты. От этих текстов нужно только одно: они должны быть эстетически красивы, и это достигается всякими отступами, разнообразными скобками и прочими спецсиволами. Для пущей красоты вся эта вакханалия раскрашивается разными цветами — так называемая «подсветка синтаксиса». На просьбы объяснить нормальным человеческим языком что он делает программист, как правило, начинает неопределённо мычать, мешать в кучу слова из как минимум двух разных языков, ударяется в псевдофилософские рассуждения и другими методами уходит от разговора.

 

 

Бизнес–консультант

Это такой пидарок, которого нанимают серьёзные дядьки, когда понимают что с их делом что–то не так, а понять что конкретно мозгов не хватает. Ему выделяют рабочее место, он удивительно раздражающе ебёт мозги сотрудникам, отвлекая их от работы в течение месяца–двух, потом приходит к серьёзному дядьке и приносит папочку с заголовком «КАК СДЕЛАТЬ ЗАЕБИСЬ». Получает бешеное бабло, улыбается и уходит. В папочке обычно пара листков с текстом типа «Уволить садовника, водителя Васю и бабу Машу уборщицу».
Папочка эта кладется на стол генеральному и под это дело уже действительно можно уволить садовника и водителя Васю, потому что толку от них было хуй целых ноль десятых, а внутри компании при попытках оптимизации про это все как в рот воды набирали, потому что садовник — это любовник главной бухгалтерши, а водитель Вася с шестизначным окладом — сын коммерческого директора.

 

 

Инженер–проектировщик


Когда монтажники будут править миром, они будут ежедневно приносить в жертву богам по 172 проектировщика. Умеют просирать полимеры и закладывать подвесные потолки в туалетах.

 

 

Главный инженер проектов (ГИП)


Какой–то урод, так как уже не совсем инженер, но еще совсем не главный. В народе обычно считается главным просирателем полимеров, но в действительности, даже это не может сделать нормально из–за хронической нехватки времени. Публично путает подвесные потолки с наливными полами, но всегда успешно выкручивается. Заранее боится любых вопросов, зато подолгу разговаривает со своим телефоном. Иногда бросает кубики и выдает фразы типа «Вы наступили в говно, пропустите ход стоя на одной ноге» или «Перед вами лужайка с пидорасами, пятясь вернитесь на 3 клетки назад». Это раздражает уже абсолютно всех. Бессмертен, ибо давно перешел на сторону Зла и имеет резист 100% от любой магии.

 

 

 

Военнослужащий

Работа состоит в том, чтобы просыпаться по утрам и на протяжении всего дня ебать мозг всем нижестоящим чинам. Не важно за что и зачем.
Иногда отчитываться перед начальством и проводят показательные осмотры, проверки.
Отличительные черты: повышенное ЧСВ, недовольный взгляд, менторский тон, эгоизм, стойкость при распитии спиртных напитков, неумение признавать свою вину, упертость.
Официально получают мало, неофициально пользуются своими полномочиями, создавая или решая проблемы посторонним лицам.

 

 

Психоаналитик.
Ты платишь ему огромные деньги за то, чтобы он молчал, пока ты говоришь о своих проблемах.
С таким же успехом можно было бы бесплатно поговорить с мягкой игрушкой дома, но хитрые психоаналитики делают вид, будто вот–вот помогут тебе.
К двадцатому дорогущему сеансу его молчания, приходит понимание, что проблемы решаемы и будут в ближайшем будущем разрешены, лишь бы только больше на этой кушетке не лежать. Хитрый психоаналитик же и тут молчит. Ему не жалко, что ты уйдешь — двадцать дорогущих сеансов уже оплатили ему очередное полугодовое кругосветное путешествие по всем странам мира.
Они это еще между собой называют «профилактика синдрома выгорания». Лицемеры.

 

 

HR


Совершенно бесполезная профессия, паразитирует в любой компании.
Мастерски умеет задавать идиотские вопросы на собеседованиях, много пиздит про командный дух и прочую мишуру. Нейтрализуется легко — достаточно кинуть несколько тезисов по своей специальности и они благополучно затыкаются. В кризис их увольняют практически в первую очередь.

 

 

Продавец–консультант
Тупой ограниченный уёбок (или тупая пизда) с парой заученных фраз в голове.
Он и не продаёт, и не консультирует. выбрать очередную бесполезную хуйню и потом оплатить её в кассе — для этого он совершенно не нужен.

Я тут недавно попиздел с одной такой. предлагала подключаться к билайн–тв. У нас мол цифровое телевиденье! Интернеты!
я говорю, у вас телеканалы заточены под новые широкоэкранные телики? соотношение сторон у ТВ–картинки какое?
она мне: что значит соотношение? я же сказала — цифровое телевидение, 60 телеканалов! будете подключаться?
я ей: да нет, говорю, вот смотрите — есть старые телевизоры, у них соотношение сторон 4:3, это как бы прошлый век. И есть новые, широкоэкранные, у них соотношение сторон экрана 16:9. Если смотреть обычные эфирные передачи на широкоэкранном телеприёмнике, то там или все рожи будут вытянутые, или по бокам будут полосы чёрные. Ваше цифроТВ билайновское с каким соотношением сторон?
тупая пизда: да, конечно.
ладно, говорю. у вас сигнал в телевизор какой приходит — цифровой или аналоговый?
она: молодой человек, я же вам сразу сказала, что телевиденье ЦИФРОВОЕ! (вы что тупой?)
я: да это понятно. вот цифра по оптике пришла в мою квартиру, а дальше что, КАКОЙ ШНУРОК В МОЙ ТЕЛИК ВТЫКАЕТСЯ?
она: БЕЛЕНЬКИЙ.
БЕЛЕНЬКИЙ БЛЯТЬ! БЕЛЕНЬКИЙ ПРОВОД ВТЫКАЕТСЯ В МОЙ ТЕЛЕВИЗОР ЕБАТЬ ЕГО В СРАКУ!!
я: ну разъём какой на этом шнурке–то?
она: щас я узнаю. (через пять минут) тюльпан. обычный тюльпан. или скарт
я: то есть блять нихуя не цифра, а аналог?!!
она: вы будете подключаться или нет?

 

 

Пиарщик. 

В основной своей массе глуп, недалек и эгоцентрирован.
Зло.

 

 

Парковщики у торговых центров


Они ничего не делают

 

 

Маркетолог


Вынуждает людей тратить деньги, которых у них нет, на вещи, которые им не нужны, чтобы произвести впечатление на людей, которых они не знают и которым, по большому счету, насрать.

 

 

Чиновник

В России они делают только хуже.  Чтоб украсть рубль, нужно проебать еще два. Если всем чиновникам объявить амнистию, запретить работать и назначить пенсию соответствующую воруемым деньгам — можно сэкономить в два раза больше денег.

 

 

Риэлтор.

Собсно, всё. Более подлой и паразитарной профессии не знаю.

 


Оригинал записи

почему в мире становится все больше бесполезной работы? — T&P

В Средневековье праздники занимали не меньше трети года, а крестьяне трудились, только чтобы прокормиться. Но, как пишет нидерландский писатель и философ Рутгер Брегман, вместе с экономическим ростом повысился и уровень потребления, в результате отдых стал слишком дорого стоить, а люди работают все безудержнее. Хотя еще Кейнс предполагал, что в 2030 году на работу надо будет тратить не больше 15 часов в неделю. Издательство «Альпина Паблишер» перевело на русский книгу Брегмана «Утопия для реалистов. Как построить идеальный мир». T&P публикуют отрывки — о том, почему 40-часовая рабочая неделя давно не имеет смысла, кто займет место бухгалтеров, юристов и пиарщиков в идеальном мире и как быть с образованием, когда компьютеры станут в миллиард раз умнее человека.

«Утопия для реалистов. Как построить идеал...

Густой туман окутал парк у здания нью-йоркской мэрии на рассвете 2 февраля 1968 г. Здесь собрались 7000 городских дворников, готовых взбунтоваться. Представитель профсоюза Джон ДеЛери обращается к собранию, стоя на крыше грузовика. Когда он объявил, что мэр отказывается идти на дальнейшие уступки, гнев толпы приблизился к точке кипения. Увидев, что люди начали бросаться тухлыми яйцами, ДеЛери осознал, что время компромиссов кончилось. Настало время выйти за рамки закона — но этот путь дворникам заказан по той простой причине, что выполняемая ими работа слишком важна.

Время бастовать.

На следующий день в Большом Яблоке мусор остался не убран. Почти все бригады дворников города не вышли на работу. «Нас никогда не уважали, и меня это не волновало, — цитирует одного дворника местная газета. — А теперь волнует. Люди обращаются с нами как с грязью».

Два дня спустя, когда мэр решил посмотреть, что происходит, город был уже по колено завален мусором и отбросы продолжали прибывать по 10 000 тонн в сутки. По улицам заструилась мерзкая вонь, крысы стали появляться даже в самых престижных районах. Всего за несколько дней один из самых привлекательных городов мира стал похож на трущобы. Впервые с эпидемии полиомиелита в 1931 г. городские власти объявили чрезвычайное положение.

И все же мэр отказывался уступать. Его поддерживала местная пресса, которая изображала бастующих жадными нарциссами. Лишь через неделю начало приходить понимание того, что победа за мусорщиками. «Нью-Йорк беззащитен перед ними, — в отчаянии заявляли авторы передовиц в New York Times. — Величайший из городов вынужден сдаться либо утонуть в нечистотах». На девятый день забастовки, когда мусора накопилось уже под 100 000 тонн, уборщики добились своего. «Недавний шаг Нью-Йорка к хаосу показал, что бастовать выгодно», — писали позже в Time.

Разбогатеть, не пошевелив и пальцем

Возможно, это так, но не для каждой профессии. Вообразите, например, что все 100 000 вашингтонских лоббистов завтра начнут бастовать. Или что дома решат остаться все налоговые бухгалтеры Манхэттена. Кажется маловероятным, что мэр объявит чрезвычайное положение. На самом деле вряд ли какой-то из этих сценариев чреват большими неприятностями. А о забастовке, скажем, консультантов по продвижению в соцсетях, телемаркетологов или специалистов по высокочастотной торговле даже в новостях вряд ли объявят.

То ли дело когда речь заходит о дворниках. Как ни посмотри, они делают то, что нам необходимо. А неприятная правда в том, что все больше людей выполняют работу, без которой мы запросто обошлись бы. Перестань они вдруг трудиться, мир не станет ни беднее, ни уродливее, ни как-либо еще хуже. Возьмите скользких торгашей с Уолл-стрит, набивающих карманы за счет очередного пенсионного фонда. Возьмите ушлых юристов, способных затянуть корпоративное судебное разбирательство до скончания дней. Или талантливого рекламного борзописца, чей слоган года навсегда выводит конкурента из игры.

Вместо того чтобы создавать богатство, эти люди всего лишь перераспределяют его.

Конечно, четкой грани между теми, кто создает блага, и теми, кто их перераспределяет, нет. Нельзя отрицать того, что финансовый сектор вносит вклад в наше благосостояние и при этом смазывает шестерни остальных секторов. Банки помогают разделять риски и поддерживают людей с перспективными идеями. И все же ныне банки стали столь велики, что во многом попросту перетасовывают богатство, а то и разрушают его. Вместо того чтобы увеличить размер пирога, взрывное расширение банковского сектора увеличило долю, которую он оставляет себе.

Или возьмем профессию юриста. Само собой разумеется, что закон необходим для процветания страны. Сегодня в США в 17 раз больше юристов на душу населения, чем в Японии; делает ли это американский закон во столько же раз более эффективным, чем японский? Стали ли американцы в 17 раз более защищенными? Вовсе нет. […]

Причем оказывается, что именно те виды деятельности, которые нацелены на перераспределение денег и практически не создают прибавочной стоимости, оплачиваются лучше всего. Это удивительное, парадоксальное положение дел. Как получается, что проводникам процветания — учителям, полицейским, врачам — платят так мало, в то время как у малозначащих, избыточных и даже разрушительных посредников дела идут так хорошо?

«Утопия для реалистов. Как построить идеал...

Когда праздность еще была правом по рождению

Возможно, пролить свет на эту головоломку поможет история.

Вплоть до эпохи, начавшейся несколько веков назад, почти все население планеты трудилось в области сельского хозяйства. Из-за этого богатый высший класс был волен бездельничать, жить на свои личные средства и воевать — все эти хобби не создают богатства; в лучшем случае перераспределяют его, а в худшем — разрушают. Всякий дворянин голубых кровей гордился своим образом жизни, дающим немногим счастливчикам наследственное право набивать карманы за счет других. Работа? Это для крестьян.

В те дни, до промышленной революции, забастовка фермеров парализовала бы всю экономику. В наши дни различные графики, диаграммы и схемы указывают на то, что все изменилось. Доля сельского хозяйства в экономике ничтожна. Действительно, в США финансовый сектор в семь раз больше сельскохозяйственного сектора.

Значит ли это, что забастовка фермеров поставит нас в менее затруднительное положение, чем забастовка банкиров? (Нет, совсем наоборот.) И, кроме того, разве производство сельскохозяйственных продуктов не выросло в последние годы? (Да, конечно.) И что, зарабатывают ли сегодня фермеры как никогда много? (К сожалению, нет.)

Видите ли, при рыночной экономике все работает с точностью до наоборот. Чем больше продукции производится, тем ниже цена. В том-то и загвоздка. На протяжении последних десятилетий поставки продовольствия значительно выросли. В 2010 г. американские коровы дали вдвое больше молока по сравнению с 1970 г. За то же время урожаи пшеницы также удвоились, а помидоров — утроились. Чем лучше чувствует себя сельское хозяйство, тем меньше мы хотим за него платить. Сегодня еда на наших столах дешевле грязи.

В этом и заключается экономический прогресс. С ростом эффективности ферм и заводов их доля в экономике падала. И чем производительнее становились сельское хозяйство и обрабатывающая промышленность, тем меньше работников им требовалось. В то же время это изменение приводило к росту сектора услуг. Но прежде чем получить работу в этом новом мире консультантов, бухгалтеров, программистов, советников, брокеров и юристов, нам сначала следовало приобрести соответствующую квалификацию.

Этот рост породил огромное богатство.

Как ни странно, он также породил систему, в которой все больше людей могут зарабатывать деньги, не внося ощутимый вклад во всеобщее благосостояние. Назовем это парадоксом прогресса: здесь, в Стране изобилия, чем богаче и умнее мы становимся, тем проще без нас обойтись. […]

Бесполезная работа

Помните предсказание экономиста Джона Мейнарда Кейнса о том, что мы будем работать всего 15 часов в неделю уже в 2030 г.? Что уровень нашего процветания превзойдет все ожидания и мы обменяем внушительную долю нашего богатства на свободное время? В действительности случилось по-другому. Наш достаток существенно вырос, но свободного времени у нас вовсе не море. Совсем наоборот. Мы работаем как никогда много. […]

Но есть еще один фрагмент пазла, который никак не встает на место. Большинство людей не участвуют в производстве разноцветных чехлов для iPhone, экзотических шампуней с растительными экстрактами или кофе со льдом и толченым печеньем. Наше пристрастие к потреблению удовлетворяется по большей части роботами и полностью зависимыми от зарплаты рабочими третьего мира. И хотя производительность в сельском хозяйстве и обрабатывающей промышленности в последние десятилетия бурно росла, занятость в этих отраслях упала. Так правда ли то, что наша перегруженность работой обусловлена стремлением к бесконтрольному потреблению?

«Разве является совпадением то, что распространение высокооплачиваемой бесполезной работы совпало с бумом высшего образования и развитием экономики знаний?»

Дэвид Грэбер, антрополог из Лондонской школы экономики, убежден, что дело не только в этом. Несколько лет назад он написал замечательную работу, в которой возложил вину не на вещи, которые мы покупаем, а на работу, которую мы делаем. Она метко озаглавлена «О феномене бесполезных работ».

Из анализа Грэбера следует, что бесчисленное количество людей проводят всю свою трудовую жизнь, выполняя бессмысленную, на их взгляд, работу в качестве специалиста по обзвону клиентов, директора по персоналу, специалиста по раскрутке в социальных сетях, пиарщика или же одного из администраторов в больницах, университетах и правительственных учреждениях. Именно такую работу Грэбер называет бесполезной. Даже люди, ее выполняющие, признают, что эта деятельность по сути излишня.

Первая статья, которую я написал о данном явлении, вызвала поток признаний. «Лично я предпочел бы делать что-нибудь по-настоящему полезное, — ответил один биржевой маклер, — но я не могу смириться со снижением дохода». Он также рассказал о своем «потрясающе талантливом бывшем однокласснике с кандидатской степенью по физике», разрабатывающем технологии по диагностике рака и «зарабатывающем настолько меньше меня, что это подавляет». Конечно же, то, что ваша работа служит важным интересам общества и требует немало таланта, ума и настойчивости, еще не гарантирует, что вы будете купаться в деньгах.

И наоборот. Разве является совпадением то, что распространение высокооплачиваемой бесполезной работы совпало с бумом высшего образования и развитием экономики знаний? Помните, зарабатывать деньги, ничего не создавая, непросто. Для начала вам придется освоить весьма высокопарный, но бессмысленный жаргон (совершенно необходимый при посещении стратегических межотраслевых симпозиумов для обсуждения мер по усилению благотворного эффекта кооперации в интернет-сообществе). Убирать мусор может каждый; карьера в банковской сфере доступна немногим избранным.

В мире, который становится все богаче и где коровы дают все больше молока, а роботы производят все больше продукции, есть и больше места для друзей, семьи, общественной работы, науки, искусства, спорта и прочих вещей, делающих жизнь достойной. Но еще в нем появляется больше места для всякого вздора. Покуда мы одержимы работой, работой и еще раз работой (даже при дальнейшей автоматизации полезной деятельности и передаче ее на внешний подряд), количество излишних рабочих мест будет только расти. Совсем как число менеджеров в развитых странах, выросшее за последние 30 лет и не сделавшее нас ни на цент богаче. Напротив, исследования показывают, что страны с большей численностью менеджеров на деле менее производительны и инновационны. Половина из 12 000 профессионалов, опрошенных Harvard Business Review, заявила, что их работа «бессмысленна и незначима», и столько же респондентов сообщили, что не чувствуют связи с миссией своей компании. Другой недавний опрос показал: целых 37% британских работников считают, что занимаются бесполезной работой.

И совсем не все новые рабочие места в секторе услуг бессмысленны — вовсе нет. Взгляните на здравоохранение, образование, пожарные службы и полицию, и вы обнаружите массу людей, которые каждый вечер идут домой, зная, несмотря на свои скромные заработки, что они сделали мир лучше. «Как будто им сказали: “У вас есть настоящая работа! И помимо всего этого вам хватает наглости требовать такого же уровня пенсий и медицинского обслуживания, как у среднего класса?”» — пишет Грэбер.

«Утопия для реалистов. Как построить идеал...

Можно и по-другому

Все это особенно шокирует потому, что происходит в рамках капиталистической системы, основанной на таких капиталистических ценностях, как эффективность и производительность. Политики без устали подчеркивают необходимость сокращения государственного аппарата, но при этом по большей части молчат о том, что бесполезные рабочие места продолжают множиться. В результате правительство, с одной стороны, урезает количество полезных рабочих мест в сферах, связанных со здравоохранением, образованием и инфраструктурой (что приводит к безработице), а с другой — вкладывает миллионы в индустрию безработицы — обучение и наблюдение, которые уже давным-давно не рассматриваются как эффективные инструменты.

Современному рынку одинаково безразличны и полезность, и качество, и инновации. Единственное, что для него важно, — прибыль. Иногда это приводит к восхитительным прорывам, иногда не приводит. Создание одного бесполезного рабочего места за другим, будь то работа для телемаркетолога или налогового консультанта, имеет прочное обоснование: можно сколотить состояние, не произведя вообще ничего.

В такой ситуации неравенство только усугубляет проблему. Чем больше богатства сосредоточено наверху, тем выше спрос на корпоративных юристов, лоббистов и специалистов по высокочастотной торговле. В конце концов, спрос существует не в вакууме: он формируется в результате постоянных переговоров, определяется законами и институтами страны и, конечно, людьми, управляющими финансовыми ресурсами.

Возможно, этим также объясняется то, почему инновации последних 30 лет — времени растущего неравенства — не вполне соответствуют нашим ожиданиям. «Мы хотели летающих автомобилей, а вместо них получили 140 символов», — шутит Питер Тиль, описавший себя как интеллектуала из Кремниевой долины. Если послевоенная эпоха дала нам такие замечательные изобретения, как стиральная машина, холодильник, космический челнок и оральные контрацептивы, то последнее время мы имеем улучшенную версию того же телефона, что мы купили пару лет назад.

На самом деле все выгоднее становится не внедрять инновации. Только представьте себе, сколько открытий не было сделано из-за того, что тысячи ярких умов растратили себя на выдумывание сверхсложных финансовых продуктов, в итоге принесших только разрушение. Или провели лучшие годы своей жизни, копируя существующие фармацевтические препараты так, чтобы их отличие от оригинала оказалось незначительным, но все же достаточным для того, чтобы мозговитый юрист мог написать заявку на выдачу патента, после чего ваш замечательный отдел по связям с общественностью запустит совершенно новую кампанию по продвижению не столь уж и нового лекарства.

Вообразите себе, что все эти таланты были вложены не в перераспределение благ, а в их создание. Кто знает, может быть, у нас уже появились бы реактивные ранцы, подводные города и лекарство от рака. […]

В любом случае сейчас дела обстоят не так, как должны бы. Для того чтобы наша способность к инновациям и творчеству не пропала зря, экономику, налоги и университеты стоит изобрести заново. «Нам не следует терпеливо ждать медленного изменения в культуре», — заявил более 20 лет назад экономист-одиночка Уильям Баумоль. Нам не надо ждать, пока азартные игры на чужие деньги перестанут быть выгодными; пока дворники, полицейские и медсестры начнут нормально зарабатывать; пока математические гении вновь будут мечтать о строительстве колоний на Марсе, а не об основании собственных хедж-фондов.

Мы можем сделать шаг в направлении другого мира, и начать, как это часто бывает, с налогов. Налоги нужны даже в утопиях. Например, первым шагом может стать обуздание финансовой индустрии с помощью налогообложения транзакций. В 1970 г. период владения американскими акциями в среднем составлял пять лет; 40 спустя — всего пять дней. Если мы введем налог на транзакции — обязательную уплату налога при каждой покупке или продаже акции, — высокочастотным трейдерам, практически не приносящим пользу обществу, будут больше не выгодны мгновенные покупки и продажи финансовых активов. На самом деле мы сэкономим на легкомысленных расходах, поддерживающих финансовый сектор. Возьмем оптоволоконный кабель, проложенный для ускорения передачи сообщений между финансовыми рынками Лондона и Нью-Йорка в 2012 г. Его стоимость — $300 млн. Разница в скорости — целых 5,2 миллисекунды.

Но важнее то, что эти налоги сделают нас всех богаче. Они позволят не только более справедливо разделить пирог, но и увеличить его в размерах. Тогда талантливая молодежь, стремящаяся на Уолл-стрит, сможет снова захотеть стать учителями, изобретателями и инженерами.

В последние же десятилетия произошло прямо противоположное. Гарвардское исследование показало, что снижение налогов во времена Рейгана подтолкнуло большинство лучших умов страны к изменению профессии: учителя и инженеры переквалифицировались в банкиров и бухгалтеров. Если в 1970 г. мужчин, окончивших Гарвард и занимающихся исследованиями, было вдвое больше, чем тех, кто выбирал банковское дело, то 20 лет спустя соотношение изменилось: в финансовой сфере трудилось уже в полтора раза больше выпускников этого учебного заведения.

В результате все мы стали беднее. На каждый заработанный банком доллар приходится примерно 60 центов, уничтоженных в другой части экономической цепочки. И напротив, на каждый доллар, заработанный исследователем, как минимум пять долларов — а зачастую гораздо больше — вбрасываются обратно в экономику. Высокие налоги на самые высокие доходы послужат, как сказали бы в Гарварде, «переходу талантливых индивидов из профессий с отрицательным внешним эффектом, в профессии, оказывающие положительное внешнее влияние».

Теперь переведем на нормальный язык: высокие налоги заставят больше людей делать работу, которая полезна.

«Утопия для реалистов. Как построить идеал...

Специалисты по тенденциям

Если есть на свете место, с которого следует начинать поиски лучшего мира, то это — классная комната.

Хотя образование, возможно, и способствовало появлению бесполезных работ, оно было также источником нового и осязаемого процветания. Если мы составим список десятка самых влиятельных профессий, педагогическая деятельность окажется среди лидеров. Не потому, что учителю достаются награды вроде денег, власти или положения, а потому, что учитель во многом определяет нечто более важное — направление человеческой истории.

Может быть, это звучит пафосно, но возьмем заурядного учителя младших классов, у которого каждый год новый класс — 25 детей. Значит, за 40 лет преподавания он повлияет на жизнь тысячи детей! Более того, учитель воздействует на личность учеников в их наиболее податливом возрасте. Они же, в конце концов, дети. Педагог не только готовит их к будущему — он еще и напрямую формирует это будущее.

Поэтому наши усилия в классной комнате принесут дивиденды для всего общества. Но там почти ничего не происходит. Все значимые дискуссии, связанные с проблемами образования, касаются его формальных аспектов. Способов преподавания. Дидактики. Образование последовательно представляется как помощь в адаптации — смазка, позволяющая с меньшими усилиями скользить по жизни. В ходе телефонной конференции, посвященной вопросам образования, бесконечный парад специалистов по тенденциям предрекает будущее и то, какие навыки окажутся существенными в XXI в.: основные слова — «креативность», «адаптируемость», «гибкость».

В фокусе внимания неизменно компетенции, а не ценности. Дидактика, а не идеалы. «Способность решать задачи», а не проблемы, требующие решения. Неизменно все крутится вокруг одного вопроса: какие знания и навыки нужны сегодняшним учащимся для того, чтобы преуспеть на рынке труда завтра — в 2030 г.?

И это совершенно неправильный вопрос.

В 2030-м высоким спросом будут пользоваться смекалистые бухгалтеры без проблем с совестью. Если сохранятся нынешние тенденции, страны вроде Люксембурга, Нидерландов и Швейцарии станут еще более крупными налоговыми гаванями, где транснациональные корпорации смогут эффективнее уклоняться от уплаты налогов, оставляя развивающиеся страны в еще более невыгодном положении. Если цель образования — принимать эти тенденции как они есть, вместо того чтобы переломить их, то ключевым навыком XXI в. обречен быть эгоизм. Не потому, что этого требуют законы рынка и технологий, но лишь по той причине, что, очевидно, именно так мы предпочитаем зарабатывать деньги.

Нам следует задать себе совершенно другой вопрос: какими знаниями и навыками наши дети должны обладать в 2030 г.? Тогда вместо предвосхищения и приспособления мы поставим во главу угла управление и создание. Вместо того чтобы размышлять о том, что нам нужно, чтобы зарабатывать на жизнь той или иной бесполезной деятельностью, мы можем задуматься над тем, как мы хотим зарабатывать. Ни один специалист по тенденциям не сможет ответить на этот вопрос. И как бы он смог это сделать? Он просто следит за тенденциями, но не создает их. Сделать это — наша задача.

Для ответа нам необходимо исследовать себя и свои личные идеалы. Чего мы хотим? Больше времени на друзей, например, или на семью? На волонтерство? Искусство? Спорт? Будущее образование должно будет готовить нас не только для рынка труда, но и для жизни. Мы хотим обуздать финансовый сектор? Тогда, наверное, нам следует поучить подающих надежды экономистов философии и морали. Мы хотим большей солидарности между расами, полами и социальными группами? Введем предмет обществознания.

«Мы приспособились к Первому веку машин посредством революции в образовании и социальных пособиях, и Второй век машин требует не менее решительных мер»

Если мы перестроим образование на основе наших новых идей, рынок труда радостно последует за ними. Представим себе, что мы увеличили долю искусств, истории и философии в школьной программе. Можно биться об заклад, что возрастет спрос на художников, историков и философов. Это подобно тому, как Джон Мейнард Кейнс представлял себе 2030 г. в 1930-м. Возросшее процветание и усилившаяся роботизация наконец-то позволят нам «ценить цель выше средств и предпочитать благо пользе». Смысл более короткой рабочей недели не в том, чтобы мы могли сидеть и ничего не делать, а в том, чтобы мы могли проводить больше времени за теми делами, которые для нас подлинно важны.

В конце концов, именно общество — а не рынок и не технологии — решает, что действительно ценно. Если мы хотим, чтобы в этом веке все мы стали богаче, нам необходимо освободиться от догмы, будто любая работа имеет смысл. […]

Когда люди что-то значили

Сто лет назад слово computer обозначало род человеческой деятельности. Я не шучу: так называли работников — главным образом женщин, — которые целый день занимались вычислениями. Вскоре, правда, их труд стали выполнять калькуляторы; это были первые из длинного ряда рабочих мест, уничтоженных компьютерами. […]

Новое поколение роботов превзойдет нас не только силой, но и умом. Добро пожаловать, друзья, во Второй век машин, как уже прозвали этот дивный новый мир чипов и алгоритмов. Первый век начался в 1765 г. с того, что шотландский изобретатель Джеймс Уатт во время прогулки придумал, как повысить эффективность парового двигателя. Было воскресенье, и набожному Уатту пришлось прождать целый день, прежде чем взяться за дело, но к 1776-му он соорудил механизм, способный выкачать 60 футов воды из шахты всего за 60 минут.

Еще в те времена, когда почти все и везде были бедны, голодны, грязны, напуганны, тупы, больны и уродливы, вектор технологического развития устремился вверх. Вернее, он взмыл под углом около 90°. В 1800 г. Англия использовала втрое больше гидравлической энергии, чем энергии пара; 70 годами позже английские паровые двигатели генерировали столько энергии, что могли заменить 40 млн взрослых мужчин. Машинная энергия стремительно вытесняла мускульную.

Сегодня, 200 лет спустя, пришел черед наших мозгов. И давно пора. «Компьютерный век настал везде, но только не в показателях роста производительности», — сказал экономист Боб Солоу в 1987 г. Компьютеры уже способны выполнять очень сложные операции, но их влияние на экономику минимально. Как и паровому двигателю, компьютеру тоже понадобилось время на то, чтобы набрать обороты. Или вспомним электричество: все значительные технологические новшества появились в 1870-х, но лишь около 1920 г. большинство фабрик перешли на электроэнергию.

Перенесемся в сегодняшний день. Чипы теперь умеют делать то, что даже десять лет назад казалось невозможным. В 2004 г. два видных ученых написали книгу, одна из глав которой многозначительно называлась «Почему люди все еще что-то значат». Почему же? А потому, что вождение автомобиля никогда не удастся автоматизировать. Но через шесть лет робоавтомобили Google уже проехали более миллиона километров.

Футуролог Рэй Курцвейл убежден, что в 2029 г. компьютеры будут не менее разумны, чем люди. В 2045-м они могут стать в миллиард раз умнее, чем все человеческие мозги вместе взятые. Согласно технопророкам, экспоненциальный рост машинной вычислительной мощности попросту неограничен. Конечно, Курцвейл наполовину гений, наполовину сумасшедший. И стоит помнить о том, что вычислительная мощность и разумность — не одно и то же.

И все же мы отказываемся от его пророчеств себе на погибель. В конце концов, мы уже не раз недооценивали силу экспоненциального роста. […]

«Утопия для реалистов. Как построить идеал...

Средства защиты

Согласно многим экономистам, выхода практически нет. Тенденции ясны. Неравенство продолжит расти, и каждый, кто не освоит навыка, недоступного машинам, останется на обочине. «Специальности, обслуживающие лиц с высокими заработками практически каждый момент их жизни, действительно станут одним из главных источников новых рабочих мест в будущем», — пишет американский экономист Тайлер Коуэн. Хотя низшим классам будут доступны такие удобства, как дешевая солнечная энергия и бесплатный wi-fi, разрыв между ними и ультрабогачами будет больше, чем когда бы то ни было.

Кроме того, даже по мере обеднения деревень и городов периферии смычка богатства и образованности будет укрепляться. Мы уже видим, как это происходит в Европе: испанским технарям проще найти работу в Амстердаме, чем в Мадриде, а греческие инженеры повышают ставки и отправляются в города вроде Штутгарта и Мюнхена. Выпускники колледжей переезжают поближе к тем, кто тоже окончил колледж. В 1970-х гг. самый образованный город Америки (в смысле доли жителей со степенью бакалавра) был на 16 процентных пунктов образованнее самого необразованного города. Сегодня разрыв вдвое больше. Если раньше люди судили друг о друге по происхождению, то сегодня они судят по дипломам. Покуда машины не могут оканчивать колледж, ученая степень окупается хорошо, как никогда прежде.

Неудивительно, что нашим обычным ответом было влить побольше денег в образование. Вместо того чтобы обгонять машину, мы изо всех сил стараемся от нее не отставать. В конце концов, именно массовые вложения в школы и университеты позволили нам приспособиться к технологическим цунами XIX–XX вв. Но тогда для повышения потенциального дохода нации фермеров требовалось совсем немного — базовые навыки вроде чтения, письма и счета. Подготовить наших детей к новому веку будет значительно более трудным делом, не говоря уже о его дороговизне. Плоды с нижних веток уже собраны подчистую.

Либо мы можем внять совету голландского гроссмейстера Яна Хейна Доннера. Когда его спросили, какую стратегию он выбрал бы в игре против компьютера, он ответил, почти не задумываясь: «Я бы взял с собой молоток». Избрать этот путь — значит последовать по стопам императора Священной Римской империи Франциска II (1768– 1835), запретившего строительство заводов и железных дорог. «Нет, нет, я не собираюсь иметь с этим ничего общего, — заявил он, — иначе в стране может случиться революция». Из-за его сопротивления австрийские поезда и в XIX в. приводились в движение лошадьми.

Любому желающему продолжить собирать плоды прогресса придется придумать решение порадикальнее. Мы приспособились к Первому веку машин посредством революции в образовании и социальных пособиях, и Второй век машин требует не менее решительных мер. Таких мер, как сокращение рабочей недели и введение универсального базового дохода.

Бесполезная работа

Источник: Деловая сеть

 

Мы часто делаем бесполезную работу. По заданию начальства трудимся неделю, месяц, полгода — лишь для того, чтобы потом самим же переделывать результат собственного труда. Психологи советуют сохранять в таких ситуациях полное спокойствие, идти на политические компромиссы и использовать китайскую мудрость.

Здесь важно разграничивать действительно бесполезные, вредные для бизнеса задания и свою собственную привычку рассматривать любые приказы начальника как нечто глупое. «Начальник — дурак» — очень наш, очень русский подход. У нас каждый считает себя экспертом в своем деле и уверен, что он-то знает лучше и сделает лучше. С такой уверенностью необходимо бороться.

Избавьтесь от иллюзии всезнания

Иллюзию всезнания и собственной возвышенности над остальными нужно отбросить при поступлении на работу — чтобы далее не было соответствующих проблем. Нужно ориентироваться на то, что если вы работаете под начальством того или иного человека, значит, вы считаете его компетентным — это же вы выбирали его себе в боссы при устройстве на работу.

Юмор и философский подход к жизни

Подобные ситуации случаются в жизни очень часто. Единственное спасение — относиться к ней философски. С юмором. Если вы заранее понимаете, что выполняете ненужное задание, нужно постараться себя успокоить.

Начальник есть начальник. И если он дает вам работу, ее хочешь не хочешь нужно выполнять. При выполнении чего-то бесполезного, важно заранее себя настроить на то, что эта работа не даст результата.

Вредные ЦУ начальства: ЖЖивое мнение

В рамках совместного проекта ЖЖ-блогеры рассказали нам, как им приходилось выполнять ненужные задания начальства, что делать, чтобы этого избежать, и почему ни один босс без них не обходится.

Одна из характерных историй: «Я — дизайнер. Однажды наш гендиректор назначил нам нового главу отдела дизайна. Мы-то сразу поняли, что он абсолютный ноль, но начальник был очень упрямым и решил, что мы его обманываем. Два месяца ушло на то, чтобы он понял — проекты под руководством этого «архитектора», как он себя называл, стали абсолютно неконкурентоспособны. При этом в течение этих двух месяцев я делала такую ужасную работу — самой стыдно. Но мне говорилось — делай, как тебе сказано, «архитектор» лучше знает, и никакие уговоры не помогали. Дальше его уволили, но было уже поздно. Стало очевидно, что фирма вот-вот развалится».

Советы страдающим от своих начальников: «Берешь свою работу и продаешь другому предприятию. И уходишь в частные предприниматели».

«Такие истории случаются сплошь да рядом, поэтому оптимальным вариантом является разумная критика того, что тебе «спустили сверху». Иногда, конечно, руководство не убедить, но, несмотря на это, лучше «перепродумать», чем что-то недодумать, и иметь либо запасной, либо рабочий вариант за пазухой».

«Нанимаясь на работу, ты продаешь свою интеллектуальную собственность. Кроме этого, не только тебя выбирает работодатель, выбираешь и ты. Следовать указаниям шефа надо, за это и платят. Не нравится — меняй работодателя».

Не выкладывайтесь, делая ненужную работу

Если у вас есть сомнения насчет того, что вы делаете, но при этом вы хотите угодить начальству (не хотите с ним конфликтовать), постарайтесь не вкладывать в работу душу. Не делайте задание на 100%, выполните его на 50. Не выкладывайтесь по полной.

Также можно постараться растянуть выполнение задания по времени — насколько это возможно. Глядишь, задание и само собой отпадет, или же за то время, что вы будете его делать, ваш босс поймет свою ошибку.

Почему мы все заняты бесполезной работой

Американский экономист Джон Мейнард Кейнс в 1930-е годы предсказывал, что к концу века технический прогресс сделает нормой 15-часовую рабочую неделю — по крайней мере, в самых развитых странах. В 1960-е многие экономисты верили, что переход к 4−5-часовому рабочему дню неизбежен. Но большинство из нас по‑прежнему работает по сорок часов в неделю. Впрочем, это не значит, что Кейнс ошибался — просто в его время работа означала в первую очередь тяжелый физический труд — для мужчин — на фабриках, заводах и в полях, а для женщин — по хозяйству дома. В этих сферах рабочие места действительно сократились в западных экономиках на две трети. Но вместо них возникло бесчисленное количество новых профессий: менеджеры, администраторы, координаторы, стратеги, юридические и финансовые консультанты. Чтобы удовлетворить их потребности, расширилась и сфера услуг — от выгула собак до ночной доставки еды. Теперь в этом заняты три четверти работающего населения на Западе.

Все это вместе я называю bullshit jobs — бессмысленная работа, в необходимость и полезность которой не верят в первую очередь те, кто ею занимаются; мартышкин труд. Люди проводят в офисе лучшую часть своей жизни, и причина этого отнюдь не экономическая: на мой взгляд, к такому положению дел привела эволюция морали труда. В XIX веке социалистические движения родились из общепринятой в ту эпоху трудовой этики. Недавно я читал речи Авраама Линкольна, и с удивлением обнаружил, что он использует совершенно марксистскую риторику. Всеми удобствами и предметами быта мы обязаны рабочим, которые их производят, — так было принято считать. Но затем, в первой четверти XX века, ряд богатейших капиталистов вроде Эндрю Карнеги стали тратить деньги на благотворительность — школы, больницы, библиотеки, — писать книги, выступать с программными статьями и вообще играть все более активную роль в обществе. Постепенно производительный труд и общественные блага начали ассоциироваться именно с такими харизматичными капиталистами, а рабочие оказались просто роботами, действующими по заданной схеме.

Производительный труд потерял моральное преимущество, уступив место идее, что любой труд благороден сам по себе. Звучит красиво, однако у этого тезиса есть оборотная сторона. Отныне, если человек не отдает работе все свое время и силы, он не может считаться хорошим — и плевать, нравится ли ему эта работа и считает ли он ее хоть в чем-то полезной. Порой это утверждение принимает совсем абсурдные формы, например, такую: чем больше удовольствия тебе приносит работа, тем меньший подвиг ты совершаешь. А уж если ты стараешься уменьшить свою занятость, то вообще не рассчитывай на уважение окружающих. В результате миллионы людей всю жизнь заняты делом, которое сами втайне считают абсолютно бессмысленным.

В какой момент все пошло не так? Мне кажется, социальные науки пришли к консенсусу, что самые важные перемены произошли в 1970-х. Ученые расходятся в том, что именно случилось, но все это чувствуют. Именно тогда в США и Западной Европе корпоративная и финансовая бюрократия срослись в единый правящий класс. Началось бесконечное перемещение менеджеров в финансовые структуры, а финансистов — в корпоративные. Люди из этих сфер подружились, переженились и породнились — и построили новый мир, подходящий для их нужд.

Многие всерьез полагают, что к системе, где правят финансы, привело развитие технологий. Но все ровно наоборот. В 1970-е годы компьютеры были огромными, неповоротливыми махинами, не нужными никому, кроме математиков и кибернетиков. А еще финансистов. Теперь же компьютеры, особенно те, что стоят в офисах финансовых корпораций, — единственное, что по‑настоящему работает. В метро часто случаются перебои, на дорогах постоянно пробки, мобильная связь пропадает, а финансовые системы работают как часы. На протяжении 2000-х на выборах в США считалось обычным явлением, если машины, подсчитывающие голоса, допускали погрешность в 1%. Помню, кто-то тогда заметил: подождите, каждый день люди совершают миллиарды операций в банкоматах с нулевой погрешностью, а мы раз в четыре года голоса посчитать не можем?

Правоконсерваторы, управлявшие в 1970-е Америкой и Британией, тоже участвовали в распространении того, что я называю мартышкиным трудом. Это легко проследить — сохранились публикации аналитических центров, которые консультировали правительства в те годы. После беспокойного десятилетия 1960-х, движения хиппи и майского восстания в Париже они пытались поставить диагноз тому, что считали опасной общественной болезнью. Перед ними стоял вопрос: «Как мы это допустили?». Правящие классы задумались о том, что технический прогресс освобождает все больше людей от рутинных занятий и бытовых трудностей. Они писали работы примерно такого рода: «Хиппи — опасные асоциалы, а представьте, что будет, когда механизация заменит рабочих машинами и весь рабочий класс превратится в хиппи».

Я не хочу сказать, что бессмысленные профессии были придуманы в секретных правительственных лабораториях, однако правящему классу действительно удалось отстранить от власти и финансов подавляющее большинство населения. Рабочие, которые производят что-то реальное, постоянно выдавливаются из общества, их места сокращаются. Самые сознательные из них объединяются в профсоюзы и выходят на улицы с требованиями рабочих мест и достойной оплаты. И общество предлагает им работу — менеджеров и администраторов. На этих должностях можно не делать ничего и получать за это деньги — правда, устроены они таким образом, что люди тут же начинают ассоциировать себя с правящим классом и испытывать едва сдерживаемое раздражение к тем, кто занят социально значимой работой. Даже в сфере IT, которая является самым динамичным корпоративным сектором, царит эта бюрократия — и если у сотрудника технологической корпорации появляется толковая идея, он уходит из компании и создает с единомышленниками свой стартап, который при наилучшем исходе обречен превратиться в такую же неповоротливую корпорацию.

Многие спрашивают меня: разве работу профессора антропологии нельзя назвать мартышкиным трудом? Я предлагаю им самим ответить на этот вопрос. Это очень просто: без профессоров мир был бы лучше или хуже? Думаю, большинство ответят, что хуже. Правоконсерваторы пытаются поднять академический мир на смех и язвительно интересуются, какого черта мы изучаем гендерные аспекты всего на свете. Но я вспоминаю речь женщины-депутата в парламенте Афганистана, сказанную по случаю решения президента Обамы отправить в страну дополнительный военный корпус. Эта женщина спросила: «Зачем вы отправляете нам еще 20 тысяч солдат? У нас и так их уже море. Почему бы вам не отправить сюда 20 тысяч ученых?»




Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *